— Экой черт! — сказала вслед ему Наталья, обтирая свои губы.
— Что кабы на этого парня да не его горе, что б из него было! — проговорила Домна.
— А у него какое ж горе? — спросила Настя, которой не нравилась беспардонная веселость Степана.
— О-о! да уж есть ли такой другой горький на свете, как он.
Рассказали тут Насте, как этот Степан в приемышах у гостомльского мужика Лябихова вырос, как его били, колотили, помыкали им в детстве, а потом женили на хозяйской дочери, которая из себя хоть и ничего баба, а нравная такая, что и боже спаси. Слова с мужем в согласие не скажет, да все на него жалуется и чужим и домашним. Срамит его да урекает.
— Он уж, — говорила рассказчица, — один раз было убил ее с сердцов, насилу водой отлили, а другой раз, вот как последний набор был, сам в некруты просился, — не отдали, тесть перепросил, что работника в дворе нет. А теперь, — прибавила баба, — ребят, что ли, он жалеет, тоже двое ребятишек есть, либо уж обтерпелся он, только ничего не слыхать. Работает как вол, никуда не ходит, только свои песни поет. Это-то допрежь, как его жена допекала, так с бабами, бывало, баловался; была у него тож своя полюбовница, а нонче уж и этого не слыхать стало…
— А не слыхать! — подтвердили бабы.
— Где ж его полюбовница? — спросила Настя.
— Вывели их в сибирскую губерню, на вольные степи. Туда и она пошла с своими, с семейными.
— Стало, замужняя была?