Колокольцов (весело). Чего ты? замечтался? Здравствуй, мой милый! А отчего ты отгадал, что это я?
Молчанов. Очень трудно отгадать! Один у нас буфон — голова городская. Садись-ка, закуривай сигару.
Колокольцов (садясь). А я, брат, зачем к тебе пришел? Я нынче черт знает как расстроен.
Молчанов. Это отчего?
Колокольцов. Жена у меня очень скверна.
Молчанов. Что, хуже ей?
Колокольцов. Совсем скверна. Прескверное лицо — и ослабела. Такая злость, ей-богу! Посмотришь, в прежнее-то время какие были женщины, вон матушка моя сестру Наташу на сорок восьмом году родила. Даже стыдно, говорит, было ходить беременной; медики говорили: невозможно это; а она взяла да и сотворила «возможно» — вот ты и толкуй с ней: и ничего с нею не поделалось. А нынешние, как выйдут замуж, так никакого удовольствия от них нет… (сделав гримасу) какое-то трень-брень с горошком.
Молчанов. Как фарфор бренны.
Колокольцов. Ни к черту, душка, не годятся! Говорят: отчего муж дома не сидит; да как, скажи пожалуйста, сидеть, когда все пискотня да стоны! Я, знаешь… я сравниваю наш век с римским, когда все римляне сидели у гетер. Что хочешь говори, а это мне понятно. Когда жена все эти мины корчит, а там, представь себе, роскошная этакая краса, этакая веселость, блеск, речь понятная, и весь ты нараспашку распахнешься… Ах, Питер, милый Питер! Ах ты, Мабиль в Париже! Какие пипиньки… Этот компрессик-то свой с ленточками на головенку как приколет… Какое остроумие-то! Ей-богу, день бы целый все сидел да пульсик щупал бы у этакой Аспазии. (Грозя шутливо пальцем.) Но ты, я знаю, ты русской почвы держишься — Марины Николавны.
Молчанов. Боюсь, что все вы скоро поседеете: ничто от вас не скрыто.