Молчанов кланяется.
Я вас не мог принять как потому, что я вчера уже рассматривал с бывшими вашими опекунами ваши бумаги и составил себе о вашем деле определенное мнение, так потому, что в то время, когда вы ко мне заехали, у меня была ваша супруга и мы с нею рассуждали о вас. Я нарочно за тем пришел… Тпфу!.. Простите: я затем к вам обращаюсь, чтобы оправдаться перед вами.
Молчанов. Я не знаю, в чем вы так много извиняетесь: и оскорбление невелико, и всякий волен кого хочет принять или не принять в своем доме.
Дробадонов. На то ворота вешают.
Анна Семеновна. Нет, квартального, хоть и вороты есть, а не смеешь не пустить: в Москве купчиху за это новым судом судили.
Князев (про себя). Дробадон что-то дробадонит… Надо бы ему больничку в губу вдернуть.
Колокольцов (ко всем). Прошу занять место и объявляю вам, что заседание открыто.
Усаживаются в полукруг. Дробадонов и Молчанов остаются на прежнем месте.
Мы взяли эту комнату для заседания, потому что присутственная камера Думы тесна для такого большого собрания, в каком, по справедливости, следует судить дело Ивана Максимовича. Впрочем, Дума здесь же, за этою стеною, в доме Пармена Семеныча, и, я надеюсь, никто ничего не будет иметь против того, что мы собрались по сю сторону стены, а не по ту сторону?
Молчанов. Не в этом дело.