Колокольцов. Быть может, в этом есть связь во всем…
Анна Семеновна. Да как же не связно! Теперь уж заодно в одно время его судить и за расточительность и за нелюбовь.
Колокольцов. За нелюбовь, Анна Семеновна, нельзя судить.
Анна Семеновна. А отчего ж нельзя?
Колокольцов. Нет оснований нравственных; закона нет.
Анна Семеновна. А разве всё по закону судят? Нет закона — по писанию судить можно.
Князев (улыбаясь). Ну полно, сватья, врать. (Молчанову.) А я опять тебе, Иван Максимыч, решаюсь доложить. Может, ты и вправду честный человек…
Колокольцов (перебивая). Да в этом, я думаю, и сомневаться невозможно.
Князев. Ну да. Честный человек у нас, говорят, одну жену обманывает: так уж, стало быть, и потому ты честный. А вот ты говоришь, что такое в твоей жене особенного. Я тебе расскажу это. Ты вспомянул, что там вам было в церкви пето, а песни-то эти, должно, не всегда памятовал. Пять лет ты, женатым бывши, по Венам да по Парижам разъезжал — много ты о ней там вспомнил? А ведь она здесь, как пташка, взаперти сидела; детей твоих глядела, а суперантов, как другие прочие, не заводила. (С ударением.) Имени-то твоего, беспутная ты голова, она ведь не замарала, хоша… стоил бы ты, может, того, и очень бы стоил.
Молчанов. Вы за собой бы лучше посмотрели, Фирс Григорьич.