Мать. Смотри пожалуйста! А я ведь верила, что нет тебя. Я так и говорю, когда меня чем попрекают здесь: я говорю, все это оттого, что нет моей дочки Маринушки; уж она бы, говорю, хоть при каком великом горе, меня в обиду не дала бы. А ты, голубушка, жива! (Лаская ее.) Лебедушка моя! голубка!
Марина. Ах, родная моя!.. Жива; да что по мне… куда мне выступить?
Мать. Так вместе будем жить… я при тебе останусь… а то меня все… гонят вон… Калина Дмитрич выйдет со двора, а мать его с сестрой и гонят… «Вон, говорят, ступай, толпега* старая»… По всякий час ему не жалуюсь… терплю…
Марина. Ах, мамушка, не говори! У тебя нет дочки; я не могу тебя взять: я сама в амбаре скрываюсь…
Мать. В анбаре! Зачем в анбаре?
Марина. К мужу выслать хотят.
Мать. На что ты ему? Он пьяница, он все пропил, писали.
Марина. Так что ж? Назло это делают.
Мать. Всё назло, дитя, делают. Как я плакала, как сказали, что ты пропала, просила, чтобы меня с молчановской дачи не выгоняли… (понижая голос) нет… не послушали, назло выгнали. Фирс Григорьич сказал: «Здесь, говорит, не богадельня, а опека теперь… Ступай, говорит, свою дочь разыщи, тогда и упокой тебе будет». А я баю, где, баю, мне, родной, искать ее? меня, говорю, слепую, собаки съедят… «А ты, говорит, с палочкой». Всё, деточка, у нас наше добро отобрали: два твои матеревые платья взяли. Ты их сама выработала на кружевах; а они говорят, это, говорят, Молчанов дарил…
Марина. Бог с ними, матушка! Какие там платья считать: мы сами пропали.