— Я очень рада была бы, Лиза, но как же это? Идти одним, к чужому мужчине, на чужой двор.
— Да что ж такое? Ну что ж с нами сделается?
— Ничего не сделается, а пойдут толковать.
— Что ж толковать? Больного разве нельзя навестить? Больных все навещают. Я же была у него с папой, отчего же мне теперь не пойти с тобою?
— Нет, я не пойду, Лиза, именно с тобою и не пойду, потому что здоровья мы ему с собою не принесем, а тебе уж так достанется, что и места не найдешь.
— Да, вот это-то! — протянула, насупив бровки, Лиза и опять задумалась.
— О чем ты все задумываешься? Брось это все, — говорила Женни.
— Да, брось! Хорошо тебе говорить: «брось», а сама бы попробовала слушать эти вечные реприманды*. И от всех, от всех, решительно от всех. Ах ты боже мой! да что ж это такое! И мать, и Зина, и Соничка, и даже няня. Только один отец не брюзжит, а то все, таки решительно все. Шаг ступлю — не так ступила; слово скажу — не так сказала; все не так, все им не нравится, и пойдет на целый день разговор. Я хотела бы посмотреть на тебя на моем месте; хотела бы видеть, отскакивало ли бы от тебя это обращение, как от тебя все отскакивает.
— Чего ж ты сердишься, Лиза? Я ведь не виновата, что у меня такая натура. Я ледышка, как вы называли меня в институте, ну и что ж мне делать, что я такая ледышка. Может быть, это и лучше.
— Я буду очень рада, если тебя муж будет бить, — совершенно забывшись, проговорила Лиза.