— А вы приголубливайте дочку-то. Поди, мол, сюда: ты у нас паинька, — кошка дура.
— Да ведь что ж делать?
— К мужу отправить. Отрезанный ломоть к хлебу не пристает. Раз бы да другой увидала, что нельзя глупить, так и обдумалась бы; она ведь не дура. А то маменька с папенькой сами потворствуют, бабенка и дурит, а потом и в привычку войдет.
— Да я, сестра, ничего, я даже…
— Ты даже, — хорошо. Постой-ка, батюшка! Ты, вон тебе шестой десяток, да на хорошеньких-то зеваешь, а ее мужу тридцать лет! тут без греха грех. — Да грех-то еще грехом, а то и сердечишко заговорит. От капризных-то жен мужей ведь умеют подбирать: тебе, мол, милая, он не годится, ну, дескать, мне подай. Вы об этом подумали с нежной маменькой-то или нет, — а?
— Да я, сестра…
— Что, братец?
— Я с тобой совершенно согласен, даже хотел…
— Да, верно, хотей не велел. — едко подсказала игуменья.
— Да полно тебе, сестра! Я говорил, что это нехорошо.