— Ну?
— Пожалуйте. Сейчас вас просят.
— Пошел, пошел домой. Я сейчас… Розанов! Розанов! Дмитрий Петрович!
— Н-м! — протянул доктор, не подавая никакой надежды на скорое пробуждение.
— О, черт! — пробурчал Помада, надевая на себя попадавшуюся под руки сбрую, и побежал.
Бежит Помада под гору, по тому самому спуску, на который он когда-то несся орловским рысаком навстречу Женни и Лизе. Бежит он сколько есть силы и то попадет в снежистый перебой, что пурга здесь позабыла, то раскатится по наглаженному полозному следу, на котором не удержались пушистые снежинки. Дух занимается у Помады. Злобствует он, и увязая в переносах, и падая на голых раскатах, а впереди, за Рыбницей, в ряду давно темных окон два окна смотрят, словно волчьи глаза в овраге.
«Это у Егора Николаевича в комнате свет», — подумал Помада, увидя неподвижные волчьи глаза.
«И чудно, как смотрят эти окна, — думает он, продолжая свою дорогу, — точно съесть хотят».
«А ведь дом-то нетопленный. Холод небось!»
«И зачем бы это она?.. И на наемных… Должно быть… у-ах! — Эко черт! Тогда свалился, теперь завяз, тьфу!..»