— Пора?
— Да холодком-то полегче отъедем.
— Ну, пора так пора.
— Буди барышень-то. Я уж подмазал, закладать стану.
Никитушка опять пошел к тарантасу, разобрал лежавший на козлах пук вожжей и исчез под темным сараем, где пофыркивали отдохнувшие лошадки.
Через полчаса тарантас, запряженный тройкою рослых барских лошадей, стоял у утлого крылечка. В горнице было по-прежнему темно, и на крыльце никто не показывался. Никитушка нередко позевывал, покрещивал рот и с привычною кучерскою терпеливостью смотрел на троечников, засуетившихся около своих возов. Наконец на высоком пороге двери показалась стройная девушка, покрытая большим шейным платком, который плотно охватывал ее молодую головку, перекрещивался на свежей груди и крепким узлом был завязан сзади. В руках у девушки был дорожный мешок и две подушки в ситцевых наволочках.
— Здравствуй, Никита, — приветливо сказала девушка, пронося в дверь свою ношу.
— Здравствуйте, барышня, — отвечал седой Никитушка. — Что это вы сами-то таскаете?
— Да так, это ведь легкое.
— Дайте, матушка, я уложу.