Наконец, далеко за полночь, тоска его одолела: он встал, отыскал впотьмах свою трубку с черешневым чубуком, раскурил ее и, тяжело вздохнув старою грудью, в одном белье присел в ногах у Гловацкого.
— Что ты не спишь? — спросил его пробудившийся Петр Лукич.
— Не спится, Петруха, — растерянно отвечал старик.
— Перестань думать-то.
— Не могу, брат. Жаль мне ее, а никак ничего не пойму.
— Оставь времени делать свое дело.
— Да что оставлять, когда ничего не пойму! Вижу, что не права она, а жаль. И что это такое? что это такое в ней?
— Нрав, брат, такой! стремления…
— Да какие же стремления?
— То-то: век, идеи, — все это…