Женни осталась ночевать. Вечером все спокойно уселись на оттоманах в бахаревском кабинете.
Тут же сидела и Абрамовна. Убрав чай, она надела себе на нос большие очки, достала из шкафа толстый моток ниток и, надев его на свои старческие колени, начала разматывать.
Моток беспрестанно соскакивал, как только старуха чуть-чуть неловко дергала нитку.
— О, прах тебя побери! — восклицала Абрамовна каждый раз после такого казуса.
— Тебе неловко, няня? — спросила Женни.
— Какая тут ловкость, моя красавица! — отвечала сердясь, старуха, — ничего нет, ни моталки, ничего, ничего. Заехали в вир-болото, да и куликуем.
— Дай я тебе подержу.
— Ну, что, вздор! И так размотаю. Не к спеху дело, не к смерти грех.
— Полно, няня, церемониться, давай, — перебила Женни, чувствуя, что ей самой нечего делать, и, севши против старухи, взяла моток на свои руки.
В одиннадцать часов Лиза сказала: