— Чего вы так беспокоитесь? — сказал он успокоительно.
— За Оничку страшно мне, — отвечала маркиза голосом, в котором слышна была наша простоволосая русская мать, питательница, безучастная ко всякой политике.
— Да успокойтесь, ему ничто не угрожает.
— Гггааа! как вы это говорите, мой милый доктор.
— Ведь это не заговор, ничто, а самая простая вещь, панихида по почтенном человеке и только.
— Да, да, только эти монтаньяры со Вшивой Горки чтоб не наделали каких-нибудь гадостей.
— Они, я думаю, совсем к этому равнодушны.
— Да, помилуй бог! Надо все сделать тихо, смирно. Одно слово глупое, один жест, и сейчас придерутся. Вы, мой милый, идите возле него, пожалуйста; пожалуйста, будьте с ним, — упрашивала маркиза, как будто сыну ее угрожала опасность, при которой нужна была скорая медицинская помощь.
«Эк натолковала себе!» — подумал Розанов, прощаясь с маркизою, которую все более оставляла храбрость.
— Через два дня увидимся? — спросила она, отирая глаза.