Цыпки, цыпки, цыпки, цыпки,
Цыпки, цыпки, цыпки.
а потом
Та-та-ри, та-та-ри,
Та-та-ри-ри.
Арапов завернулся, поскреб себя ногтями по левому боку и жалостно охнул.
Более полутора часа пролежал в таком положении один-одинешенек бедный корректор. Никто к нему не входил в комнату, никто о нем не понаведался: хозяина и слуха и духа не было.
Наконец дверь отворилась; Арапов судорожно приподнялся и увидел Персиянцева.
— Ну что? — спросил он в одно и то же время робко и торопливо.
— Ничего, — все хорошо.