— Ну, — что умею, родной.
— Да что ж умеешь? Вон видишь, говоришь: «опух велик», ничего не разберешь, значит.
— Точно опух уж очень вздулся, велик.
— Ах!
Помада вздохнул и хотел повернуться лицом к стене, но боль его удержала, и он снова остался в прежнем положении.
Наступила и ночь темная. Старуха зажгла свечечку и уселась у столика. Помада вспомнил мать, ее ласки теплые, веселую жизнь университетскую, и скучно, скучно ему становилось.
«Что же это, однако, будет со мной?» — думал он и спросил:
— А что со мною будет, Николаева?
— Ничего, милый, — дохтарь завтра, бают, приедет. Он сичас узнает.
— Он, значит, больше твоего знает?