Старческая кожа была не довольно чутка к температурным изменениям. Абрамовна положила один очень холодный компресс, от которого больной поморщился и, открыв глаза, остановил их на старухе.
— Что, батюшка? — прошептала с ласковым участием Абрамовна.
Больной только тяжко дышал.
— Трудно тебе? — спросила она, продолжая глядеть в те же глаза через полчаса.
Старик кивнул головою: дескать «трудно».
— Где она? — пролепетал он через несколько минут, однако так невнятно, что ничего нельзя было разобрать.
— Что, батюшка, говоришь? — спросила Абрамовна.
— Где она? — с большим напряжением и расстановкою произнес явственнее Бахарев.
— Кто, родной мой? О ком ты спрашиваешь?
— О Лизе, — с тем же усилием и расстановкою выговорил Егор Николаевич.