— Это вы все испортили, — продолжал он, развивая свою мысль, — вас и назвали сейчас же от этого графом. Граф! Bon soir,[46] ваше сиятельство!
Ничипоренко снял шляпу и захохотал.
— Да, но и вас, однако, тоже назвали дворецким, — кротко отвечал Бенни.
— Дворецким? да дворецким-то ничего, но не аристократом, не графом.
Бенни чувствовал, что Ничипоренко как будто врет что-то без толку, но, припоминая, что ему было наговорено о народе, невольно допускал, что, может быть, и вправду он всему виноват, что он наглупил своим рублем и выдал себя этим поступком за такого человека, видя которого народ перестает быть искренним и начинает хитрить.
— Согласны вы со мною? — допрашивал его Ничипоренко.
— Да, может быть, вы и правы, — отвечал введенный в сомнение Бенни.
— Не может быть, а это так и есть, — отозвался, возвышая голос, Ничипоренко. — Да, это именно так есть; а зачем он, по-вашему, запел эту песню?
— Какую?
— Да вот эту: «белый-то и православный»?