— Ожирел, брат, — отвечает, — ожирел и одышка замучила.
— А убеждения, мол, каковы?
— Какие же убеждения: вон старшему сыну шестнадцатый год — уж за сестриными горничными волочится, а второму четырнадцать; все своим хребтом воздоил и, видишь, домишко себе сколотил, — теперь проприетер*.
— Отчего же это ты по новым учреждениям-то не служишь, ни по судебной части и не ищешь места по земству?
— Зачем? пусть молодые послужат, а я вот еще годок — да в монастырь хочу.
— Ты в монастырь? Разве ты овдовел?
— Нет, жена, слава богу, здорова: да так, брат… грехи юности-то пора как-нибудь насмарку пускать.
— Да ведь ты еще и не стар.
— Стар не стар, а около пяти десятков вертится, а главное, все надоело. Модные эти учреждения, модные люди… ну их совсем к богу!
— А что такое? Обижают тебя, что ли?