— Ничего-с, — отвечаю, — сделайте милость, не извиняйтесь.
— Нет, не извиняться нельзя, но знаете… как быть: служба… и не рад, да готов.
— Конечно, — говорю, — конечно. Чем, однако, прикажете служить?
— Вот мой товарищ, — позвольте вам представить, поручик, — он тут назвал какую-то фамилию и вытянул из-за себя здорового купидона с красным лицом и русыми котелками на висках.
Я поклонился отрекомендованному мне гостю, который при этом поправил ус и портупею и положительно крякнул, как бы заявил этим, что он человек не робкого десятка.
«Да мне-то, — думаю, — что такое до вас? По мне, вы какие ни будьте, я вас и знать не хочу», и сейчас же сам крякнул и объявил им, что я здесь не хозяин и что хозяина самого, дяди моего, нету дома.
— Как же это так? Вы нам скажите, пожалуйста, где он? Vous n’y perdrez rien,[79] между тем как нам это очень нужно, — говорил, семеня, юнейший гость мой, меж тем как старейший строго молчал, опираясь на стол рукою в белой замшевой перчатке.
— Нет, вы, бога ради, скажите, где ваш дядюшка? мы его разыщем, — приставал младший.
— Решительно, — говорю, — не знаю; что хотите — не знаю. Сам даже этим интересуюсь, но все тщетно.
— Это изумительно.