Чтобы потом считать за счастье —
Для франта тросточкой служить.
Я слышал также, как после этой последней строфы книга ударилась об стену и полетела на пол. Через минуту Истомин вошел ко мне.
— А что вы думаете, — спросил он меня снова, — что вы думаете об этой «невыплаканной слезинке»?
— А ведь вы больны, Роман Прокофьич, — сказал я ему вместо ответа.
— Должно быть, в самом деле болен, — произнес Истомин.
Он приподнялся, посмотрел на себя в зеркало и, не говоря ни слова, вышел.
Ладить с Романом Прокофьичем не было никакого средства. Его избалованная натура кипела и волновалась беспрестанно. Он решительно не принимал никого и высказывался только самыми странными выходками.
— Знаете, — говорил он мне однажды, — как бы это было хорошо пристрелить какую-нибудь каналью?
— Чем же это, — спрашиваю, — так очень хорошо бы было?