— Право! — продолжал дьякон. — Вдруг начну, например, рассказывать, что прихожане ходили ко владыке просить, чтобы меня им в попы поставить, чего даже и сам не желаю; или в другой раз уверяю, будто губернское купечество меня в протодьяконы просят произвесть; а то… — Дьякон оглянулся по чулану и прошептал — А то один раз брякнул, что будто я в юности был тайно обручен с консисторского секретаря дочерью! То есть, я вам говорю, после я себя за это мало не убил, как мне эту мою продерзость стали рассказывать!
— А ведь дойди это до секретаря, вот бы сейчас и беда, — заметил майор.
— Да как же-с, не беда! Еще какая беда-то! — подтвердил дьякон и опять пропустил настойки.
— Да, я вам даже, если на то пошло, так еще вот что расскажу, — продолжал он, еще понизив голос. — Я уж через эту свою брехню-то раз под такое было дело попал, что чуть-чуть публичному истязанию себя не подверг. Вы этого не слыхали?
— Нет, не слыхали.
— Как же-с! Ужасное дело было; мог быть повешен по самому первому пункту в законе.
— Господи!
— Да-с; да этого еще-с мало, что голова-то моя на площади бы скатилась, а еще и семь тысяч триста лет дьякон в православия день анафемой* поминал бы меня, вместе с Гришкой Отрепьевым и Мазепой!
— Не может быть! — воскликнул, повернувшись на своем месте, майор.
— Отчего же так не может? Очень просто бы было, если б один добрый человек не спас.