Вечером отец Захария, совершая обычную прогулку, зашел к Ахилле и сказал ему:
— А ты, дьякон, смотри… ты несколько вооружаешь против себя отца протопопа.
— Что?.. тсс! ах, говорите вы, пожалуйста, явственно. Что такое; чем я его вооружаю?
— Непочтением, непочтением, непокорством, вот чем: на памятник не согласился, ушел — руки не поцеловал.
— Да ведь он не желает, чтоб я у него руку целовал?
— Не желает дома, а то на службе… Это, братец, совсем другое на службе…
— Ах! вы этак меня с своим новым протопопом совсем с толку собьете! Там так, а тут этак: да мне всех этих ваших артикулов всю жизнь не припомнить, и я лучше буду один порядок держать.
Дьякон пошел к новому протопопу проситься на две недели в губернский город и насильно поцеловал у него руку, сказав:
— Вы меня извините; а то я иначе путаюсь.
И вот Ахилла на воле, на пути, в который так нетерпеливо снаряжался с целями самого грандиозного свойства: он, еще лежа в своем чулане, прежде всех задумал поставить отцу Туберозову памятник, но не в тридцать рублей, а на все свои деньги, на все двести рублей, которые выручил за все свое имущество, приобретенное трудами целой жизни. Ахилла считал эти деньги вполне достаточными для того, чтобы возвести монумент на диво временам и народам, монумент столь огромный, что идеальный план его не умещался даже в его голове.