«Неужто же, — думаем, — такова она к этому времени стала, наша злосчастная старая вера?» Но и я это думаю, и он, вижу, то же самое в скорбном сердце содержит, а друг другу того не открываем, а только замечаю я, что мой отрок все ищет уединенного места.
Вот я раз гляжу на него, а сам думаю: «Как бы он в смущении чего недолжного не надумал?» — да и говорю:
— Что ты, Левонтий, будто чем закручинился?
А он отвечает:
— Нет, — говорит, — дядя, ничего: это я так.
— Пойдем же, мол, на Боженинову улицу в Эриванский трактир изографов подговаривать. Ноне туда два обещали прийти и древних икон принести. Я уже одну выменял, хочу ноне еще одну достать.
А Левонтий отвечает:
— Нет, сходи ты, дядюшка, один, а я не пойду.
— Отчего же, — говорю, — ты не пойдешь?
— А так, — отвечает, — мне ноне что-то не по себе.