Глава седьмая
На левом берегу, где оставался медлительный градоначальник, кучер Комарь разостлал ковер, утвердил на нем принесенную скамейку, покачал ее вправо и влево и, убедясь, что она стоит крепко, возгласил:
— Садитесь, Воин Васильевич; крепко!
Порохонцев подошел поспешно к скамье, еще собственноручно пошатал ее и сел не прежде, как убедясь, что скамья действительно стоит крепко. Едва только барин присел, Комарь взял его сзади под плечи, а Комарева жена, поставив на ковер таз с мочалкой и простыней, принялась разоблачать воинственного градоначальника. Сначала она сняла с него ермолку, потом вязаную фуфайку, потом туфли, носки, затем осторожно наложила свои ладони на сухие ребра ротмистра и остановилась, скосив в знак внимания набок свою голову.
— Что, Фелиси, кажется, уже ничего: кажется, можно ехать? — спросил Порохонцев.
— Нет, Воин Васильич, еще пульсы бьются, — отвечала Фелисата.
— Ну, надо подождать, если бьются: а ты, Комарь, бултыхай.
— Да я бултыхну.
— Ты бултыхай, братец, бултыхай! Ты оплыви разок, да и выйди, и поедем.
— Не был бы я тогда только, Воин Васильевич, очень скользкий, чтобы вы опять по-анамеднешнему не упали?