— Но простое-то ваше очень вкусно.
— Нет; где ему быть вкусным, а только разве для здоровья оно, говорят, самое лучшее, да и то не знаю; вот Варнаша всегда это кушанье кушает, а посмотрите какой он: точно пустой.
— Гм! — произнес Варнава, укоризненно взглянув на мать, и покачал головой.
— Да что же ты! Ей-богу, ты, Варнаша, пустой!
— Вы еще раз это повторите! — отозвался учитель.
— Да что же тут, Варнаша, тебе такого обидного? Молока ты утром пьешь до бесконечности; чаю с булкой кушаешь до бесконечности; жаркого и каши тоже, а встанешь из-за стола опять весь до бесконечности пустой, — это болезнь. Я говорю, послушай меня, сынок…
— Маменька! — перебил ее, сердито крикнув, учитель.
— Что ж тут такого, Варнаша? Я говорю, скажи, Варнаша, как встанешь утром: «Наполни, господи, мою пустоту» и вкуси…
— Маменька! — еще громче воскликнул Препотенский.
— Да что ты, дурачок, чего сердишься? Я говорю, скажи: «Наполни, господи, пустоту мою» и вкуси петой просвирки, потому я, знаете, — обратилась она к гостям, — я и за себя и за него всегда одну часточку вынимаю, чтобы нам с ним на том свете в одной скинии* быть, а он не хочет вкусить. Почему так?