Крестьяне, послушав все это, наконец струсили, что их блажной барин может совсем сойти с ума или умереть и тогда они могут достаться в управление какому-нибудь другому лицу, у которого не будет его доброты, и им придется сказать «прощай» своему льготному житью. Они привезли к Рогожину из села священника. Дон-Кихот был на этот случай в памяти и как будто даже обрадовался гостю, с которым мог говорить о предметах, недоступных пониманию Зинки и других мужиков. Он посадил гостя на топорном стуле возле лавки, на которой лежал, и заговорил с ним о троичности, троичности во всем, в ипостасях* божества, в идеях и в видимых элементах строения общества.
— И в церкви, — говорил он, — высшие власти три: митрополит, архиерей и архимандрит; ниже опять три: поп, дьякон и причетник, всё три! Оттого, если все три совершают дело в строении, и нисходит благодать.
— Нисходит-с, — отвечал священник.
— Как же не быть сему в государстве?
— Надо быть-с.
— Я это и говорю! — воскликнул Дон-Кихот. — И я говорю, что этому надо быть! надо быть!
— Надо быть-с, — поддакнул священник.
— И оно… нагнитесь сюда ко мне поближе.
Священник оперся рукой о лавку и пригнулся к больному,
Дон-Кихот обнял его исхудалою рукой за шею и прошептал: