— Що, дівчинка — весела?.. Веселись, веселись, — іш малынку сладе́ньку… а як родышь дытынку маленьку, так тоди тобе буде по потылице…
— Зачем так? — оглянулась на него вбок Гапка, вдруг внезапно сконфуженная и огорченная… потому что — как это ни странно — Вишневского любили многие женщины, делавшиеся сначала его любовницами против своей воли. И Гапка чувствовала то же самое и спросила: зачем ей непременно надлежит быть прогнанной, как только она родит дытыну.
— А затем, — отвечал батюшка, — що на панском дворе не держат коровку по второму теленку.
Только всей и причины было со стороны отца Платона, а Гапочка была впечатлительна, особенно в новом, чутком состоянии своего организма, и стала горько плакать; но, как скрытная малороссиянка, она ни за что не хотела сказать, о чем плачет. Степан Иванович сам о всем доведался: люди видели, как священник говорил с Гапкою, и донесли пану, а тот сейчас потребовал своего духовного отца к себе на исповедь и говорит ему:
— Что такое ты насказал Гапци?
Священник не мог решиться сказать, что он говорил девушке, и говорит:
— Не помню.
Вишневский взбесился и заорал:
— Ага!.. я теперь тебя знаю: это ты сам до нее мазавься* …Ты думал, що вона мене на тебя зміняе*?
— Что вы, что вы, ваша милость…