— Нет, отчего же? Ему легче будет, чтобы о нем не думали дурно. Он сам желает…
В это время и сам моряк отозвался.
— Да, — говорит, — извините: я себя поставил в такое недостойное положение, что мне нельзя оставить без объяснения то, что я наделал. Мне это необходимо… Потребность души… потребность души…
— Вы теперь очень взволнованы, а после можете пожалеть.
— Нет, я не буду жалеть. Я действительно взволнован, но жалеть не буду.
— Вот видите! — поддержал отец Федор. — Пусть он все говорит, — ему будет легче.
— Да, мне будет легче, — подсказал офицер и бросил на скамейку свою фуражку. — Я не хочу, чтобы обо мне думали, что я негодяй и буян и оскорбляю женщин. Довольно того, что это было и что причины этого я столько лет таил, снося в моем сердце; но тут я больше не выдержал, я не мог выдержать — прорвало. Подло, но надо знать, за что. Вы должны выслушать мою повесть.
Отец Федор сблизил мою руку с рукой офицера и подсказал:
— Да, голубчики, — это повесть.
Что же мне оставалось делать? Я, разумеется, согласился слушать оправдание о том, за что были выгнаны воспитанные и милые дамы, из которых одна была жена рассказчика, а другая — ее мать, самая внушающая почтение старушка!