Лакей всунул в дверь седого Ефима и поставил его к самой притолке. Мужик не поклонился. Помещик посмотрел на него долгим взглядом, хлебнул чаю, опять посмотрел и затем вдруг заговорил тем ерническим языком, которым баре портят свое слово, подделываясь к низкому говору, нимало не уважаемому самим народом.
— Ну, кого надыть, любезный?
Мужик повалился в ноги.
— Что, мол, нужно? — повторил помещик.
Мужик опять поклонился и прошептал:
— К твоей милости, ваше осиятельство.
— То-то, чего к моему осиятельству пожаловал?
— Да все по этому делу, ваше… — Мужик думал, думал, как назвать барина после того, как тот передразнил его за «осиятельство», и хватил: — Ваше велическое благородие.
— Извольте, пожалуйте, прислушать, чин какой изобрел! Как, как, ты сказал? А! Как? Мужик стоял как пень.
— Говори ж.