— Стало-быть, — говорит Вася, — не могу я землей быть. Я не пьющий и косяком ходить не умею.
Вдруг Яков Иваныч застонал и обеими руками стал скрести шею.
— Ох, не могу больше, сил никаких нет! Пантелей Семеныч, — закричал он, — как хотите, а я ушел, не могу больше терпеть: мошки загрызли до смерти.
И правда, — мошки черной тучей все время кружились над бедными рыбаками и жалили немилосердно сквозь рубашку, забирались в рукава, забивались в нос и рот.
— Ну, пойдем, пойдем, — согласился Пантелей, разгибая с трудом спину. — Червяки больно хороши, правда, а и мне невтерпеж стало от мошек проклятых, затмения на них нет.
— Вот верно, — откликнулся Василий, — нашло бы затмение на недельку, все бы они пропали, правда, Яков Иваныч?
Но Яков Иваныч уже бежал вниз с опилковой горы, раздирая в кровь грудь и руки.
— Пойдем скорей, выкупаемся, — кричал он снизу, — я говорить больше не могу, помираю!
Все побежали к реке, окунулись, поплескались и, освеженные, быстро двинулись домой.