Первые лондонские впечатления наметили и первые черты нехитрой жизненной философии пока еще юного Генри Бессемера, философии, которой он останется верен всю свою жизнь, философии, как нельзя более подходящей для этого мира «раздробленных атомов».
«Почему, сказал я самому себе, вместо того, чтобы вздыхать по старым привязанностям в моей родной деревне, не приложить усилий, чтобы создать себе имя в этом огромном Лондоне? Разве это не возможно, если много других людей достигло этого? Во всяком случае я приложу к этому все силы.
Подобные размышления позволили мне успокоиться и возобновить свои прежние занятия».
А заниматься Генри мог в сущности всем, чем хотел. Ему не пришлось бороться за кусок насущного хлеба. Семья Бессемеров, повидимому, была вполне обеспечена. По крайней мере, автобиография не говорит ни о каких финансовых катастрофах.
Принимал ли он какое-либо участие в отцовском предприятии, мы не знаем. Во всяком случае первое время в Лондоне он пользовался полным досугом и видимо был предоставлен самому себе.
Имеются разные пути для достижения славы: наука, искусство, политика, наконец «дела» — промышленность, коммерция. Но у Генри тщеславная мечта облекалась в весьма прозаические формы — достижения материального благополучия, может быть богатства. Найти «золотоносную жилу», которая принесла бы это благосостояние — вот жизненный идеал семнадцатилетнего Генри.
Но реальных основ для достижения этого было пока еще очень мало. Не раз слышим мы жалобы на недостаточность образования.
«Я очень хорошо понимал, что я работал при том крайне неблагоприятном условии, что не был приучен к какой-нибудь профессии и ремеслу, но с другой стороны я хорошо сознавал, что природа одарила меня изобретательным умом и может быть не вполне заурядной настойчивостью, а эти качества, я думал, мне удастся полностью использовать».
Но в конце концов разве так уж безнадежно упущено время?
Ведь Генри Бессемеру всего семнадцать лет. Однако у него нет даже и намека на стремление заняться каким-нибудь серьезным делом, систематически пополнить свои знания, по крайней мере ни словом не обмолвился он об этом в своем жизнеописании. Как и прежде, к науке никакой охоты повидимому не было. Больше надежд возлагалось на изворотливость ума, богатство технической фантазии.