— Васька, пулемет!
Приказано было: не разговаривать, не курить, стрелять в крайнем случае. Знали: нельзя выдать себя! Выдашь себя — смерть! Молча отбивайся! Молча уходи!
Раз, когда взвод оказался под перекрестным огнем, когда сзади наседала конница, а впереди стеной встала пехота, Мишка не выдержал, крикнул на все поле: «Отрезаны!» Тогда к нему подошел Потапов, комвзвода, взял его левой рукой за грудь — в правой он держал наган — и, не повышая голоса, только тяжело как-то, туго выговаривая слова, сказал:
— Еще раз пикнешь — немедленно, без суда и следствия, к Духонину в штаб! Понял?
У Мишки голова ушла в плечи. Чего тут не понимать? Кивнул.
— Понял!
Наконец, под утро, удалось: оторвались от врага, отбились.
Цепко зажав в руке повод, комиссар зажмурился, на полминуты уснул.
— Ну вот, — с трудом открывая отяжелевшие, бессонные глаза, сказал он. — Ну вот, отбились!
Рассвет был сырой и влажный. Туман шел по низинам. Дымилось поле. И такая в мире стояла тишина, что казалось: вздохни — и будет слышно за десять верст.