Дома была одна Зелде. Меер еще ходил где-то по улицам. Зелде сунула Ирмэ тарелку пустых щей — «на, поешь». Ирмэ хлебнул, сморщился, сплюнул. Тьфу! Однако, стиснув зубы, ел. Что станешь делать, когда брюхо подводит. В комнате темнело. Уже не различить было, где стол, где диван. И часы тикали в углу.
Поев, Ирмэ вышел на улицу. Осмотрелся и вздохнул: да, не та улица, что вчера. Пусто. Ни души. Где-то тихо плачут. Где-то баба причитает. Не та улица. Незнакомая какая-то, чужая. И закат сегодня нехороший — красный, кровавый. Да, не то, неладно.
Подошел Хаче. Он молча сел и молча закурил. Потом сказал:
— Забирают батьку, — сказал он. — Плохо.
— И Меера тоже, — сказал Ирмэ. — Он же бывший солдат, пехотинец.
Помолчали.
— Я-то ничего, обойдусь, — сказан Ирмэ, помолчав. — А вот как Зелде, Эле…
— А ты то сам что? — сказал Хаче.
— Как-нибудь, — сказал Ирмэ. — Я парень здоровый. Пойду на работу. Чего там?
— Ну, — сказал Хаче. — На первых-то порах не много наработаешь.