— Кто его знает. Шальная же башка. Заблудился, должно. А то, может, совсем собрался из Рядов.
— Да на кой он им дался?
— Мало ли, — сказал Хаче. — Гады же. Бандиты.
Игнат вдруг захохотал.
— Намедни, — сказал он, — пришли это они к холбнянскому Гавриле. Три человека, с винтовками, с бомбами. «Угощай, хозяин!» Гаврила побегал по деревне, принес там, что было, самогону там, сала и — дурья голова — подходит с разговором: дескать, гости дорогие, кто такие будете? Старшой-то и говорит: «Мы, говорит, такие, что против красных и против белых. Зеленые мы. За крестьянство стоим». Гаврила-то и обрадовался: «Во, говорит, спасибо. А то, говорит, совсем мужику житья не стало. Обижают очень. Наборы да разверстки. Спасибо, говорит, товарищи». Старшой-то: «Что? Товарищи?» И — раз — в зубы. Всю морду расквасили. И еще окна в хате побили. Теперь-то Гаврила ходит, плюется. «Чтоб, говорит, у этих-то заступников руки-ноги отвалились».
— Чего там «руки-ноги»? — сказал Хаче. — Расстрелять — и все.
— Не, — сказал Игнат. — Я бы их не стрелял. Я бы их — живьем в могилу!
— Ты бы, Игнат, в могильщики пошел, — сказал Ирмэ. — А то ты все «в могилу да в могилу». Ты и про меня, небось, думаешь: «в могилу бы его, коваля»?
— Не, — сказал Игнат. — Живи уж, коваль, покуда живется. Чего там?
Близко проходила дорога. И по дороге мчал верховой. Слышно было, как чавкает грязь под копытами и как дышит конь — тяжело, с хрипом.