«Забавляется, вор, — думал Ирмэ. — Вали, брат. Вали, покуда к стенке не приставили».
— «Нету, говорит», — продолжал шопотом Андрюшка, — «как хотишь, — хотишь — бей, хотишь — режь, а денег, говорит, нету…»
— Погоди, Андрюшка.
Усатый повалился, а Степа склонился над ним и напевно, как поп, затянул:
— Упокой, господи, душу раба твоего…
Ирмэ вспомнил, как тогда ночью, у реки, Степа мигал ему прозрачным, светлым глазом, подло так, воровато. А потом угнал Герша куда-то к черту в Сибирь. И — героем ходил: ай да мы.
— Скоро итти, — сказал Иоганн. — Пора.
Потом, — он не забыл, нет, — как Степа ловил его у моста. Он, Ирмэ, залез тогда под фургон, а Степа, — пьяный, на груди — Георгий, через плечо — гармонь, — бил сапогом по колесу фургона и кричал: «Вылазь, говорю!»
Положив палец на курок, Ирмэ целился Степе в голову. Эх, кабы можно.
— Ошалел, рыжий! — крикнул Хаче. — Брось!