Он опрокинулся на спину, закрыл глаза. «Даждь ми, господи, сей сон прейти в мире». Но солнце уже стояло высоко и жгло, как огонь. Ничего не поделать, — хоть — не хоть, — слазь. И вот, потягиваясь, почесываясь Ирмэ лезет вниз.
Алтера уже не было. Зато на дворе Ирмэ увидал отца, сапожника Меера. Он держал обеими руками оловянную кружку и жадно, большими глотками пил воду.
Меер оторвался от кружки и, приподняв рыжие веки, посмотрел на сына. Он ничего не сказал, — стоял, смотрел, держа обеими руками кружку. С подбородка у него стекала тонкая струйка воды, и слышно было, как капли со звоном падают в кружку. «Что собака! — подумал Ирмэ. — Хорош!»
Наконец Меер заговорил.
— Шландаешь? — густым голосом проговорил он. — Опять?
Ирмэ вдруг схватился за правую ногу, присел и громко заохал: «О-хо-хо!»
Меер только сердито подергал усами.
— Фокусы-покусы! — крикнул он. — Опять? Чего в хедер не пошел?
— Нога болит, — прохныкал Ирмэ.
— Ты что врешь-то? Где болит?