Много щелей в сельских амбарах, так мы с Мишуткой взяли себе по щелке и смотрим, что такое делается в амбаре.
— Не бойся, — говорит мне шепотом Мишутка, — это, должно быть, доможил об хозяйской смерти плачет и убивается.
— Нет, я не боюсь. Только ты не мешай мне смотреть.
И руками и ногами коломенский брат разрывал Липатов овес, а сам урчит даже, как голодный медведь, досадовал, должно быть, что не скоро овес разрывается…
Только дорылся он и до горшков с деньгами, и почал он те деньги и в мешок сыпать, и в карманы класть, и рот даже себе набивал ими, а сам все урчит…
Вдруг остановился он, и видно нам, как глаза у него в темноте, словно дерево гнилое, светятся. Остановился и задумался. Слышим мы, как он сам с собою говорить начал:
«Господи! Что же это такое делаю я? Ведь я сирот граблю, — брата своего единоутробного у малолетних сирот имение ворую. Сгинь, пропади, искушение дьявольское!» — и начал он сызнова деньги из мешка вытрясать и в горшки опять класть… «Ограбят, ограбят сирот — и без меня все у них уворуют. Лучше ж я возьму у них и помогать им буду в их малолетстве».
И он начал опять набивать деньгами свой мешок и карманы и опять заурчал по-медвежьему… «Вырастут, я им выплачу сколько возьму теперь, а то их и без меня обворуют. Вот он, брат-то, что про норов людской говорил. Ограбить мы любим, сирот и вдов притеснить тоже любим… Во гресех зачат есмь и во гресех роди мя мати моя…»
Вечером я и говорю маме:
— Мама! Слушай-ка, что я у Липата Семеныча — покойника — в амбаре ныне видел.