- Ты у меня, сейчас умереть, замолчи лучше, баба! - прикрикнул муж, и баба убралась за перегородку.
А другой мужик, молодой еще, рассказывал совсем иначе:
- Вынес он ее, матушку, грамоту-то, а она большая такая да белая… Только я и вижу сейчас, что мне ее не изнять, взял да ушел. Онисья там, я с огорода слышал, в голос кричала: должно, что жалостно выходило.
- Что же ты сам не послушал? - укорил его большак-дед, ковырявший лапоть в переднем углу. - Нам бы тогда сказал; а еще грамотный.
- А не в догадку стало, - закончил молодой, пробираясь на полати.
- А это опять к тому подбираются, чтобы назад… По воле штоб… Слухи такие ходят… - таинственно шептал в своей убогой каморке двум-трем мужикам отставной солдат. - Беспременно фальшь какая-нибудь. Я видал в Питере настоящие газеты, - те не такие. Эта ишь смурая какая-то, ровно бы свита старая.
- Не такие те?
- Не такие! Те так… просто… - И при этом солдат сделал какой-то поясняющий жест.
А на пчельнике, густо засаженном березками и липами, тоже шел тихий, едва слышный разговор - и все про нее.
- Говорят: по ночам будет шастать…