- Ах, анделы небесные! - восклицал он в минуты внезапно откуда-то наплывавшего на него счастья. - Как это я, с самого с измальства, люблю жить с людями тихо, скромно, благородно…
- Дело ведомое! - сатирически соглашался с ним содержатель постоялого двора, случайно подслушавший стариковское воззвание. - То-то, должно быть, твое благородство и проходу-то никому никогда не давало… Мальцом был, колотил всех…
- А дражнили вы меня очень, сердечный! Нельзя было иначе-то… Опять же глупость моя… Силенка тоже… Э-эх-хе-хе! Друг! Друг! За это взыскивать рази возможно?
- Вырос, из ученья убег - пропал…
- Люди нехорошие соблазнили, мил человек! Опять же холод энтот мастеровой, голод… Ночей не спали, черствого куска не доедали… Ты поживи-кось в Москве-то, друг! Недаром про нее пословица ходит: Москва, говорит, слезам не верит… Тут, братец ты мой, за кем хочешь пойдешь, как бы собака какая голодная… Перед всяким хвостиком-то повиляешь…
- Што ты мне про это разговариваешь? - сердито продолжал свое обвинение содержатель постоялого двора. - Ну прибегши к нам, што ты стал делать? Опаивать, на всякое буйство травить… Какой ты есть человек?
- А это мне с товарищами - с друзьями - желательно было кручину мою разогнать…
- Сговоришь с тобой - с бесом! Зачем же ты опять-то пропал?
- А надоели вы мне!.. - без запинки отвечал старик. - Опротивели хуже соленого озера - вот я и убег. Опять же к тому времени у меня еще охота приспела - постранствовать, святым местам помолиться, хороших людей посмотреть…
- З-знаем! - угрюмо говорил хозяин, выходя из комнаты и мимоходом бросая, видимо ко мне уже направленное, замечание насчет где-то будто бы существующих господ, которые до того бесстыжи, что водятся со всякой шушерой.