— Сразись поди, пролей свою кровь! — советовал жилец, алкая потешить свое бездельное одиночество медвежьей травлей. — Может быть, вид твоей жертвенной крови, — продолжал шутливый барин, — и приведет его снова в норму.
— Какая ему теперича норма! — возражала Татьяна барскому слову, с коварною целью показать, что она нынче понимает тоже по-французскому. — Он теперича, ежели я дворнику четвертака не дам, брехать будет до самой зари утренней.
— Так ты прибегай поскорее хоть к сему спасительному средству, не то ведь скандал выйдет.
— Будет уж вам! — пугалась Татьяна. — Мне и без ваших присказок тошно.
— Тошно? А зачем изменяла? Помни, что злодеяние всегда наказывается, а порок торжествует.
— Что же, Татьяна Ликсевна? — кричал со двора неугомонный Захар. — Али, барыней стамши, компанией старинной брезгаете? Эдак-то, кажись бы, добрые люди не делают.
— Будет тебе, молодец! — усовещивал Захара дворник. — На чужом дворе буянить тоже не очень-то нашему брату дозволяют.
— Валяй, валяй ее, друг сладкий, половчей! — советовали молодые мастеровые. — Ежели ты ее, то есть, как следствует пропечешь, сейчас умереть, мы тебе пару пива на складчину тотчас же выставим, потому чтобы про нашего брата знали и ведали.
— Мы, друзья, свои дела и без пива в тонкости знаем, — хвалился Захар. — И как я вам зараньше объявлю, как перед господом богом, вряд ли этой самой Таньке голову свою от меня уберечь, потому она жисть мою молодую заела; от ласки моей сердечной отвернулась, стерва проклятая, и оплевала ее, эту самую ласку. Эхма!
Большая душевная потеря слышалась в голосе пьяного молодца. Стоит он посреди двора, готовый на все, и с каждой минутой возжигается все больше и больше.