— Молодец, Абрам! — говорил солдат. — Так ее и следует. Опосля слюбится…
Но, повторяю, я ничему не мог быть свидетелем в это время, потому что сидел совершенно разбитый этою сценой, — сидел я, а Катя кричала мне:
— Подлец, подлец! Что же ты не заступишься? Зачем же ты иное-то всегда мне говорил?.. Зачем же в книжках твоих про заступу всегда слабому говорилось?
Сидел я, говорю, немея от этих оскорблений, а подвал мне, кроме всего этого, свою речь вел:
«Видишь, Иван Петрович! Всегда я тебе толковал: уйди ты от нас, потому будет у нас от твоих слов большое горе… Господи! — взмолился старый подвал, как бы подвижник какой святой, — когда только эти слова будут идти не мимо нас?..»
— Ох, горе! Ох, горе! — сокрушенно взывал мой старый кум. — Но, может, к хорошему, может, остепенится — в настоящий закон и послушание богом данному мужу войдет. Н-ну, только ежели он попадется мне когда в темном месте!..
— С бог-о-м, рр-ре-е-бята! — командовал с печи старый сумасшедший капитан. — К-л-ладсь! П-л-ли! В ш-ш-тыки на вр-ррага. Ур-ра!..
Так смертельно раздразнили его Фаламеевы ребятишки.
Затем вся компания без исключения, вследствие ни с чем не сообразной выпивки, потеряла сознание, и я уже ничего больше не помню…
1864