— Что это ныне хлебушка-то у нас не очень, чтобы тово… — толкуют мужики. — И травки зеленые тоже не так чтоб… Пожалуй, эдак-то будет, так скотина-то у нас дюже притомится за зиму-то…
— Да, вот он какой ныне, хлебушка-то! — вздыхал другой. — Ты про скотину помолчи лучше, потому Христос над ней завсегда. Ты про себя пораздумай, про семью. Ей будет ли что в рот положить?..
— Н-ну, торговля ныне пошла! — озлобленно восклицают мещане, сердито выпыхивая зеленый дым из коротеньких трубочек. — То есть вот до чего обголодал я с этой торговлей, что в охотники хочу наниматься…{35}
— А мне, — угрюмо договаривает другой, — ежели бы только не совесть, так хоть под дорогу с вострым ножом становиться, так в ту же пору… Погляжу вот, что еще будет, а то куда кривая не вынесет… Хуже-то, пожалуй, вряд ли и там будет…
Вот сколь сладкие разговоры заступили ныне место сладкого Маслихина пенья!
II
Перемерли старые люди в степи, переменились разговоры, пошли другие и песни, так что от бабушки Маслихи я уже от последней слышал, как она начинала свой многотрудный день какою-то полупесней, полумолитвой:
Жертву богу приношу,
Благодати я прошу.
Господи, помилуй создание твое!