— Так что же? Самовар? — спрашивал меня дядя Листар уже после того, как осчастливил меня вводом во владение своим мезонином, с балкона которого действительно открывался хороший вид на море.
Спрашивая таким образом, он сидел на стуле и свирепо смотрел на меня всем своим волосатым лицом.
— Да, самовар теперь хорошо бы, — ответил я как можно мягче, стараясь как-нибудь разоружить эту ничем не вызванную мною свирепость. — Как вас по имени-отчеству величают? Самоварчик теперь, конечно, приятно было бы распить. Велите-ка наставить.
— Вел-лич-чают? — передразнил меня дядя Листар. — Эх-х вы, гыспада! — рычал он на меня. — Придумают ведь. Давай уж деньги-то поскорее, пытаму яишницу надо стряпать теперь, водки купить… На все время требуитца…
Хозяину обо всем забота… Водку-то какую пьешь? Я пымаранцавую.
— Матрешка! — вскрикнул вслед за этим мой импровизированный хозяин. — Иди к барину.
Послушная этому зову, Матрешка живо вбежала в мезонин, еще живее выслушала мою инструкцию относительно того, как и на что именно употребить эти деньги, и, ответив на каждую статью моих распоряжений покорным «сл-ш-сь», убежала.
Дядя Листар, покачиваясь на стуле, с каким-то грозным отчаянием говорил мне:
— Деньги вперед за месяц. Нашего за кем не пропадало! Эх-х! знает гррудь да падаплека! нонишнева числа с тебе могарычи, завтра с нас; но деньги мне подай за месяц. Сичас тебе велю простыню принесть и чистые подушки. С тебя, по дружбе, возьму в месяц-то, што бы ни мне, ни тебе обидно не было, восемь серебром. Я, брат, прост: а попался бы ты вон к тем шкурам, которые на улице тебя зазывали, — шабаш! Узнал бы ты кузькину мать. Моли бога, что у меня мезонинчик, на твое счастье, вышел слободен.
— Ну, выпьем же! — продолжал он, отбирая от Матрешки полуштоф с померанцевой. — Ныне ты меня угощаешь, завтра — я тебя. Самовар завтра захочешь, стучи в пол. Матрешка приставит…