— Вот молодца! вот молодца! — дружным хором поощрила это прятанье вся компания. — Поклонись теперь дяденьке. Сделай барину ручкой! Вот так! Водочки хочешь? — спрашивает дядя Листар, повертывая перед ребенком сиявший на солнце стакан.
— Страсть как любит вино! — рекомендовал начинающую жизнь пахнувший могилою старик. — Я теперь, когда мне в кабаке поднесет кто, беспременно ему капельку оставляю. Очень смеется, мошенник, по таким временам. Должно, и ему тоже ударяет в голову-то! А?
— А ты думал как, — смеялся Кузьмич. — Известно, ударяет, да еще у них, у младенцев-то, мозги-то послабее нашего. Мы с тобой, как теперича привыкши к этому греху, да и то, примером, слабеешь; а они-то ведь, сам рассуди, младенцы-то, они ведь безгрешные. Вроде как бы андила…
Выпивка между тем и сопровождавшие ее рассказы с каждым стаканом делались все интереснее. Прежде всего Кузьмич принялся клятвенно и, как говорится, распинаясь, уверять меня в том, что вот они, эти самые старички, каких я теперь вижу своими глазами, суть первые хозяева во всем околотке.
— Да это што ж? — угрюмо подтвердил дядя Листар. — Известно, что первые. Кто же тут, окромя нас? Поди-ка поищи! — сердито посылал он меня куда-то поискать кого-то окромя их. — Мы здесь старожилы издавна! У нас, брат, свои дома!
— Дома! Это как есть! Мы здесь самые заправские старики! — страдательно шептал Фарафонтьич, поматывая поникшей головою и еле-еле смогаясь с ребенком, который цеплялся ему и за бороду, и за седые волосы, как бы наказывая этим дедушкино вранье.
— С нами, брат, компанью ежели будешь водить, — небойсь! Не замараешься! — выхвалял Кузьмич свое общество, дружески потрепывая меня по плечу. — Не подга-адим, друг, хошь кому! Так-то!
— С нами замараешься? — уже с большой пассией пристал ко мне дядя Листар. — Мы подгадим? Как так? Д-ды онамедни, — гремел он, вставши со стула и держа полуштоф в руке, — приехадчи к нам гос-спадин Сталбеев (двадцать восемь пудов одного серебра у него!), так и тот, увидавши меня, говорит (у самого лицо стр-ро-гое): «Листар, говорит, ты меня знаешь?» Я сейчас в ответ пущаю ему, с смел-лостью пущаю, потому они смелость любят: «3-знаю, говорю, ваше превосходительство». Они на мой ответ опять мне: «Листар! Ты меня должон знать?» Я тоже, например, с политикой к нему: «Весь век, говорю, должон». Они, прослезимшись, дали мне три серебра и сейчас же отдали приказ: «Н-но, говорят, поминай моих родителей, потому ты около их могилок жительствуешь…» Вот как! А то подга-ад-дим!.. Ну-ка, посылай покуда. Вот Фарафонтьич кстати и сбегает. Фарафонтьич! Слетай-ка покамест. Да ты, — научал он своим сердитым тоном растерявшегося старика, — д-да ты, эхх, бестолочь! брось ребенка-то. Вон посади его в уголочек-то… Ему там спокойно будет. Подгадим! Куда рвешь посудину-то? Дай остатки-то хоша, по крайности, дохлебнуть. Эх-х! Закуска-то больно добра! — закончил он свое урчанье, посылая в рот огромный кусок цыпленка, действительно очень хорошо приготовленного, но уже достаточно утратившего свою первоначальную свежесть.
Кузьмич, кажется, только и ждал похвалы пожертвованному им на пользу общую блюду, — так стремительно подхватил он реплику Листаревой рацеи.
— Да, закусочка точно што — ничего, — заговорил он с плохо скрываемым удовольствием. — Закусочка единственная! Онамедни, признаться, старшая дочка из Питера привезла. Она, это, имининница была: ну, выходит дело, хозяин (майор такой вдовый хозяин у ей, и не так штобы в преклонных летах…), ну, вот он и поздравил ее: драпу, примером, подарил ей восемь аршин на бурнус (эдакий драп!), синтетюрки на платье и, окромя того, говорит: бери, говорит, с моего господского стола, што только тебе ндравится, для твоих родителев, потому, говорит, мы про твоих стариков, не в пример прочим, наслышаны… Понимаем мы, толкует, по твоему поведению, што они у тебя не какие-нибудь…