* * *
С балкончика, на котором я сидел, видно было, как мой новый знакомый раскланивался с различными проезжавшими господами и госпожами. Под балконом между тем на длинной скамейке сидела какая-то туземная компания, пощелкивая орехи и подсолнечные зерна. По разговорам этой компании я мог заключить, что она с большим интересом следит за прогулкой белокурого господина.
— Гляди, гляди! — слышалось из-под балкона. — К князю Тугову приступает. Ну, н-нет, барин, шалишь! Об эфтого разобьешься…
— Ну, вот теперича к госпоже Дубовой подступ сделал, — раздавались другие голоса. — С этой что-нибудь беспременно сшибет, потому богомольна… Эка барин какой продувной! Сколько он теперича с этих господ денег сколупывает — беда!
Страннее всего в эту минуту было то обстоятельство, что слышанные мною голоса часто были перебиваемы возгласами вроде: mon Dieu mon Dieu! Quelle infamine![10]
— Не тоскуй, барыня! — отзывались по временам на эти возгласы другие, невидимые мне люди. — Все тебе же собирает… Дитю!..
— О, позор-р! Какой позор! — раздавался тот же страдающий и негодующий женский голос.
Я перевесился через перила балкона с целью увидеть, кто это там страдает; но кроме необыкновенно горластого и безобразного ребенка, валявшегося в куче песку, ничего не увидал. По временам этот ребенок вскакивал с песку и убегал по направлению звавшего его голоса:
— George, viens ici! Regarde, mon petit, que fait ton papa!.. Oh! Comme vous sommes malheureux!..[11]
— Барыня! Не скорби! Все тебе же принесет, — лились утешающие речи; но речи эти, видимо, не достигали желанного результата, потому что барыня скорбела все больше и больше.