Порывом внезапно налетевшей бури сорвало с уходившего слепца его ухарский картуз. Оторопелый, стоял старик посреди двора, между тем как мальчишка вместе с вихрем крутился по дворику, стараясь поймать дяденькину фуражку. Его белые волосенки трепались по ветру, словно бы те молодые пичуги, которые, сидя на гнезде, бесплодно трепыхают крыльями, совершенно еще неспособными к тому, чтобы унесть своих юных обладателей вслед за их высоко взвившимися родителями.
Полил сильный дождь вместе с какою-то снежною слякотью, от которой музыканты попробовали схорониться под крылечным навесом.
— Нет, уж это, брат, наше вам почтенье! — отнесся дворник к слепцу. — Пошел, пошел отсюда, проваливай! Вы вот тут фатеры-то повысмотрите, а ночкой с приятелем на чердачок. Нет ли, мол, на чердачке-то бельеца какого? Ха, ха, ха! Знаем мы вас!
— Нет, брат, он вас, слепых, разузнал довольно хорошо, — кричала с грохотом мастеровая братия, высовывая на холодок из подвальных окон, залитых пламенем горнов, свои потные лица. — Гони, друг, их! Слижут что-нибудь, скажут на нашего брата — мастерового человека.
— Резонно! — пробурчал кто-то, громыхая форткой. — Нет, тут и без нищих-то тесно пришлось, возьми хоть да живой в землю и закапывайся…
— Скоты! Подлецы! — слышалось из неведомой выси.
— Боже! Боже ты мой! — с естественным во всех слепцах трагизмом проговорил старик. — Пойдем, сынок! Веди, голубь!
— Веди его, белоголовый! — заорал подвал… — Ему тут поблизости… Ха! ха! ха!
— Ах, черт! Недалечко, говоришь, старику-то?
— Недалечко-с! У ихней тут у полюбовницы в нидальних местах усадьба стоит-с. Лыком шита, небом крыта, колышком подперта. Ха, ха, ха!