— Мальчик, прячься! Ребенок, хоронись скорее! — кричал Иван Николаевич, пуская в рыжеусого дворника массивным, парящим в небо ангелом.
— Не извольте буянить, ваше высокоблагородие! — резонно и тихо говорил бравый городовой, усаживая Ивана Николаевича в карету. — Не хорошо! Чин ваш этого не дозволяет…
— Вали! Вали! — кричал с подъезда дворник. — Он, брат, тут у нас весь двор поел… Что с ним еще разговаривать-то?..
— Ваня! Ваня! Берегись! — продолжал кричать Иван Николаевич, выглядывая в каретную дверцу. — Смотри, чтобы они и тебя не съели, как меня… Берегись, друг!..
Кучер, намереваясь ударить по лошадям, хлопнул его по лицу ременным кнутом, и Иван Николаевич пугливо скрылся в глубину кареты и зашептал:
— Ишь, подлецы, ишь! За что он меня? За что?
— Потише там, с кнутом-то!.. — крикнул на кучера бравый ундер, и карета тронулась, а Иван Николаевич все шептал что-то, улыбался кому-то, делал самые дружественные и успокоивающие знаки и по временам с совершенно детскою уверенностью, не допускающей никаких невозможностей, спрашивал у сидевшего с ним рядом городового:
— Как думаете: придет ко мне Ваня? А? Нужно бы мне ему еще словечек пару сказать… Так, немножко… Не успел я ему давеча шепнуть… Придет ведь?
— Беспременно, ваше высокоблагородие! — успокоивал его городовой. — Потому им грех будет, ежели они не придут… Они люди молодые!..
— Да! Да! Они люди молодые, — самым радостным образом засмеялся Иван Николаевич. — Придет, — это верно!.. Ха, ха, ха!..