— Полетали на троечках дяди Герасима всласть, аки бы на крилах ветряных летывали, — проговорил сумрачный странник с глубоким вздохом, от которого его унылый бас делался еще унылее и, так сказать, готовнее до глубокой боли ущипнуть суеверные сельские сердца протяжными повествованиями о разнообразном зле, властительно будто бы царящем во всех точках земного шара.
— А, а! — восклицал Охватюхин, по своему обыкновению злорадно подсмеиваясь. — Што же это ты об охватюхинских тройках жалеть принялся? Чего же их жалеть-то, друг, — ха, ха, ха! Вон чугунка под носом, — попроворней, пожалуй, моих конев-то будет, потому она огнем действует…
— И разжеся огнь в сонме их, и в пламень попали грешники, — простонал странник своим зловещим голосом. — Вот какие слова говорю вам насчет чугунки, — торжественно обратился он к приворотным сокомпанейцам, — и слова эти я вам сказываю не от себя. Вот вы их восчувствуйте!..
— Чего там восчувствовать-то? — оживленно и хором гаркнули сокомпанейцы. — Мы от этой железки-то давно уж кушаками животы подтянули, бурчит, на скотину от ней падеж пошел, — собаки даже путевой во всей деревне нет…
— И разгневася яростию господь на люди своя и омерзи достояние свое… Вот она, железка-то, какова! — с глубоким трагизмом отрезонил странник. — Кто настояще, — говорил он, как бы уясняя что-то, — вникает в Писание, тот понимает, что, как и к чему… Дело хвалить нечего, сами вы видите… На ваших, кажется, глазах-то…
— Как не видать? Давно видим, што дело не к руке, — снова запевал хор, оживляясь все более и более своей излюбленной песней о несподручной железке и о различных великих и богатых милостях, раскатывавшихся некогда, в очью всех, по гладко укатанным каменным дорогам на беззаботную и сладкую потребу всех пришоссейных утроб.
Усерднее всех распевали эту песню Герасим Охватюхин и странник. Они, в то время, когда разношерстные бороды вытягивали основную песенную поэму насчет маслянистых калачей, забористых квасов и жирных мяс, варьировали ее рассказами о непостижимых для простого ума случаях, решительно невозможных ни на какой другой почве, кроме как на шоссейной.
— По шасе-то какой, бывало, богомолец ходил? — азартно спрашивал странник. — Ноне и нет таких, — все норовят как бы им поскорее в мирское звание, отличиться, потому прельщение везде очень большое пошло. А допрежь того богомолец круглый год странничал по святым местам — и был он сыт, обут и одет, и так надо сказать, што везде принят по милости божией.
— А мы-то, бывало, извозчики-то, — с не меньшею страстностью подхватывал Герасим. — Закатишься эдак, к примеру, в Крым за яблоками али в Сибирь за чаями, — коси малину! Года по три домой-то и не заглянешь совсем.
— Богомолец был в старину настоящий, хороший, — ничуть не слушая Охватюхина, перебивал его речь угрюмый странник. — У нас такие отцы хаживали, такие… В цельную неделю по единой только просвирочке скушивали. Таких подвижников теперича и не найдешь, пожалуй, нигде: рази, может, в затворах где-нибудь пребывают, так ведь они нам, грешникам, ликов своих ни за што не объявят.