Звонкий хохот девушки, вероятно, уже привыкшей к таким обольстительным обещаниям, был ответом старику. Быстро выбежала она от него из клети и бросилась в избу.
— Мамынька, мамынька! — смеясь, кричала она. — Тятька на Наяновом бугру клад видел, пятиалтынный велел у тебя попросить — струмент, вишь, ему нужен какой-то…
Как-то особенно покряхтывая и поплевывая, в старой шляпенке, надетой, впрочем, набекрень, вошел в сени старик.
— Дура, как есть дура, — потихоньку ворчал он. — Ничего ты с этим бабьем путного не поделаешь. То ли бы дело мальчишки — сейчас бы сдул… Эх! судьба, судьба! И в детях-то ты счастья мне не дала.
В избе, где, вероятно, предполагали, что я все еще сплю, шел оживленный разговор про меня.
— Что он, должно быть, богу молиться идет? — говорил мягкий женский голос, не принадлежащий ни хозяйке, ни ее дочерям.
— Да я, признаться, кормилица, хорошенько-то его об этом не спрашивала, — отвечала хозяйка. — Я вот все его больше насчет Параши-то утруждаю, потому вижу: барин он, надобно быть. Ты вот глянь-ка, сапоги-то у него какие! вишь, голенищи-то какие длинные, а внутри-то вишь: вить это сафьян! Надобно быть, дорогова вещь стоит. Ну, поэтому он барин и есть — небольшой, а барин. А насчет богомолья, на душу греха не возьму, не спрашивала.
— Тебе бы спросить надобно. Может, он просто в Москву идет или дальше еще куда-нибудь, — говорил прежний голос. — Тебе бы обо всем надобно его расспросить, потому на чужой стороне хорошо, должно быть, словцом перемолвиться.
И в голосе этом слышалось такое участие к человеку, занесенному на чужую сторону, так симпатично выразил он свое наивное предположение, что около меня повеяло чем-то как будто родным; дома как будто, в родном семействе показалось мне, что сижу я — и родные, ласковые лица окружили меня и спрашивают: на чужой стороне хорошо, должно быть, словцом перемолвиться?
Движение какое-то невольно сделал я. Быть может, я хотел посмотреть на эту женщину, сказавшую доброе слово; но муж хозяйки пришел ко мне в это время.