И все это как-то неприязненно молчит молчанием мертвеца, словно по чьему-нибудь строгому запрещению…
Но прихотливы бывают дорожные думы… Идете вы и думаете: что было бы, ежели бы все это, не вынесши своей тяжкой боли, вскрикнуло вдруг?
Я не успел ответить себе на этот вопрос. Теокритов прервал мои думы.
— Если вы не хотите идти в такую жаркую пору, — сказал он, — я приглашаю вас зайти к моему деду. Скоро будет небольшой выселок на дороге: у него тут бахчи и постоялый двор.
— Я не прочь отдохнуть, — согласился я.
Очень скоро завиднелись с горы крыши выселка. За полверсты по обеим сторонам дороги потянулись бахчи, обрытые глубокой канавою. Кроме сплошной зелени свеклы, арбузов и дынь, покрывавшей бахчи, на них возвышался высокий лес ярко-желтых подсолнечников. Стая бахчевых собак встретила нас громким лаем. Седой сгорбленный старик торопливо выбежал из соломенного куреня усмирять их.
— Арбузиков, што ль, вам? — спрашивал он. — Не поспели еще.
— А ты нам, дедушка, спеленьких откопай, — заговорил Теокритов.
— Родимый ты мой! Как это ты попал сюда? — пытал дед, признав наконец внука.
— Проститься пришел, дедушка. В Москву иду.