— Да! так попробуй подумать еще, — сказал он и вышел из класса.
Свен Бидевинд высморкался и вытер глаза. Он посмотрел на свой черновик с бесконечными вычислениями и числами, которые у него получались и которые все были неверны! Все, что он ни пробовал, выходило совсем не то, что у кандидата Ланге, когда он объяснял ему задачу на классной доске.
Он оглянулся. Опустелые скамьи точно дразнили его; стены были такие голые и холодные, а в углу чернела классная доска. Она была плохо вымыта, и на ней виднелись следы вычислений Ланге.
Но разобрать их было невозможно.
Куда бы ни упал взгляд Свена, помощи ждать неоткуда. Ни в классе, ни вне его.
Вне его были отец и мать, которые опять будут увещевать его. Теперь они сидели дома и обедали все вместе, так хорошо, уютно. Впрочем, вряд ли теперь там было уютно: они, верно, думали о том, что он опять оставлен.
О, эти письменные задачи! Тут нельзя было ни отгадать, ни отговориться. С них, вероятно, начнется в один прекрасный день его расчет с гимназией. Математика хуже всего.
Немецкие и латинские переводы можно было, в конце-концов, осилить; для этого существовали словари и грамматики; и там, в конце-концов, нужно было писать человеческие слова.
Математика была предметом совершенно чуждым уму Свена. Она висела в пространстве без всякой связи с какими бы то ни было другими предметами в мире.
(а + b) 2 = а 2 + 2 аb